Вступление: анатомия мрака

Если честно, то сначала я просто хотел написать статью, разложив по полочкам все признаки нацизма и как и на сколько они сейчас проявляются в украинском социуме и государстве… Но потом нацисты-хуторяне у власти сделали еще одни «рывок» — начав преследование Булгакова… И уже запланированная статья была отложена и в приоритете, и в постах на блоге появился Булгаков, а эта статья вдруг превратилась в осуждение того самогоглавного порока — человеческой трусости… И я говорю про трусость тех, кто допустил нацизм на землю Украины — про мое поколение, поколение моих родителей — тех, кто получил отличное образование, наверное, которого уже никогда не будет на территории нынешней Украины — и кто сейчас трусливо молчит, смотря, как нацисты-хуторяне с западенщины — уничтожают то, что сделали и мы сами, и родители, и деды — действительно мощную и многонациональную, научную, культурную, производственную Украину до прихода убогих времен «границ 1991». Это на вашей совести сейчас те разрушения, та кровь, которая льется в стране, вы не защитили ее от западно-хуторянского нацизма и вы сейчас продолжаете молчаливо потакать его самым мерзким проявлениям — типа карательных отрядов полицаев и ТЦКунов, в открытую хватающих простых граждан на улицах ваших городов или языковых патриотов, которые рассказывают теперь вам, на каком языке говорить дома и даже думать — своим бездействием.
«Трусость — самый страшный порок.»

С научной точки зрения – то есть не с позиции лозунгов, не с высоты пропагандистских трибун, а с холода академического взгляда, привыкшего различать суть за фасадом, – современная Украина представляет собой мобилизационный этнонационалистический гибридный режим с выраженными элементами репрессивного контроля, идеологической унификации, ограничением культурно-языкового плюрализма и устойчивой тенденцией к расширению репрессивных практик. Это не эмоциональная характеристика. Это диагноз. И каждое слово в нём – клинически точно.

«Мобилизационный» – потому что вся система держится на состоянии постоянной войны, реальной или символической. Война – не исключение, а управляющий режим. Она оправдывает всё: запреты, цензуру, доносы, уничтожение книг, снос памятников, преследование по языковому признаку. Война отменяет вопросы. Война требует повиновения. Война превращает критика – в предателя, интеллигента – в «внутреннего агента», а культурное разнообразие – в «вектор дестабилизации».

«Этнонационалистический» – потому что нация здесь определяется не по гражданству, а по крови, языку, лояльности к одному нарративу. Вы не гражданин Украины. Вы – либо «этнический украинец», либо «объект перевоспитания». Ваш паспорт ничего не решает. Решает ваш язык. Ваша память. Ваша библиотека. Если вы читали Булгакова – вы под подозрением. Если ваша бабушка пела колыбельную на русском – вы «зомбированный». Это не нация. Это этнический фильтр, за которым остаются только «свои».

«Гибридный» – потому что фасад демократии сохранён: выборы проводятся, парламент заседает, конституция цитируется. Но за этим фасадом – не демократия, а этнократия: система, где власть принадлежит не народу, а этническому ядру, которое определяет, кто достоин быть, а кто – должен молчать, исчезнуть, ассимилироваться. Либеральные формулы – «права», «свободы», «Европа» – используются как ширма, за которой уничтожается культурный плюрализм.

«Репрессивный контроль» – потому что государство не просто «воспитывает», оно надзирает. Оно контролирует школьные программы, библиотечные фонды, театральные репертуары, медиапространство, даже частную речь. Вы не просто должны говорить по-украински – вы должны бояться говорить иначе. Вас не накажут законом – вас накажет стыд, страх, социальное остракизм. А где стыд – там уже тюрьма.

«Идеологическая унификация» – потому что допускается только один нарратив: «древняя чистота → колониальное порабощение → национальное возрождение». Всё, что не вписывается – вымарывается. Русскоязычный Киев – «искусственная надстройка». Советский период – «оккупация». Двуязычие – «руссификация». Сложность – «предательство». А правда – всегда проста. И всегда – на стороне власти.

«Ограничение культурно-языкового плюрализма» – потому что культура здесь – не поле, а полигон. Русская литература – не наследие, а «токсичный код». Украинская – не одна из традиций, а единственный легитимный путь. Всё смешанное – объявляется «нечистым». Всё сложное – опасным. Всё живое – подозрительным.

«Устойчивая тенденция к расширению репрессивных практик» – потому что каждый запрет рождает новый запрет. Сначала – памятники. Потом – книги. Потом – язык в школе. Потом – язык в семье. Потом – мысль в голове. И это не остановится. Пока не останется только один голос. Тот, что говорит: «Слава!»

И главная трагедия – не в том, что это происходит. 

Главное – кто это допустил.

Вы – народ с самым высоким в постсоветском пространстве уровнем высшего образования. 

Вы – потомки Киева, Одессы, Харькова – городов, где мыслили на нескольких языках, где культура была диалогом, а не баррикадой. 

Вы читали Булгакова в оригинале. Цитировали Шевченко наизусть. Знали разницу между Бердяевым и Соловьёвым. 

Вы мечтали о Европе – не как о географии, а как о свободе духа.

А вместо этого вы позволили клоунам в вышиванках захватить душу страны. 

Вы поверили, что «евроинтеграция» – это про свободу. А оказалось – про замену одного тоталитарного нарратива на другой, только с национальным колоритом. 

Вы думали, что «деколонизация» – это про критическое мышление. А оказалось – про стирание памяти. 

Вы надеялись, что «война» объединит. А она разделила – на «своих» и «чужих». И «чужими» оказались вы, если ваша бабушка пела колыбельную не на том языке.

Как же вы, такие умные, с вашими дипломами, с вашими библиотеками, с вашей верой в разум, допустили, чтобы над вами правили хуторяне, для которых культура – это не Бах, не Булгаков, не Бердяев, а вышиванка и крик «слава»?

Вы ведь знали: тоталитаризм всегда приходит в красивой упаковке – в флаге, в гимне, в слезах «патриотов». 

Но вы открыли дверь. 

И теперь хуторянин-патриот-нацист сидит у вас в гостиной – и говорит, как вам жить, думать, помнить, любить.

«Мобилизационный? Этнонационалистический? Гибридный?.. Ха! Просто старый добрый страх, замаскированный под патриотизм!» 

 – провизжал Коровьев, кувыркаясь на ступенях Верховной Рады. 

«Они назвали это “режимом”. А я вижу – это самоубийство нации, совершаемое с улыбкой и флагом». 

 – сказал Воланд, глядя на Днепр, где больше не поют ни на русском, ни на украинском. 

«Репрессивный контроль? Идеологическая унификация?.. М-м-м… Как элегантно! Как по-киевски! Особенно когда воруют миллиарды, а народ доносит на соседа за “Собачье сердце”!»  – прошелестела Гелла, поправляя вуаль у заколоченной библиотеки.

«Ха! Ограничение плюрализма? Да у них и одного-то голоса нет! Только эхо указов!» 

 – заржал Бегемот, жонглируя обгоревшими томами на Хрещатике. 

«…» 

(Азазелло молча сжёг последний экземпляр “Белой гвардии” – не от ненависти, а от жалости, чтобы никто больше не мучился.)

1. Эксклюзивная этнокультурная идентичность

Радикальный национализм строит нацию как моноидентичную: одна культура, один язык, один легитимный образ «своего». В украинском случае после 2014 года украинский язык и этническая идентичность подаются как единственная «правильная» форма принадлежности государству. Русская идентичность – даже если юридически признаётся – символически связывается с «колониальностью» и «агрессором», то есть маркируется как подозрительная. Фактически это создаёт иерархию граждан по культурному признаку.

Вы помните, как в Киеве можно было быть и украинцем, и русскоязычным, и евреем, и поляком – и при этом никто не требовал от вас «выбрать»? Тогда идентичность не была билетом в один конец, а скорее – мантией, сотканной из множества нитей. Но сегодняшняя идеология требует монолита: либо ты – «настоящий украинец», либо ты – по крайней мере, под подозрением. После 2014 года, а особенно после 2022-го, украинская идентичность была сужена до этнокультурного минимума: ты должен говорить по-украински, помнить «правильную» историю, поддерживать «правильные» символы – иначе тебя вежливо, но настойчиво вытеснят из национального тела как «несвоего». Русская идентичность, даже если она поколениями существовала на этой земле, теперь автоматически ассоциируется с «колониальным наследием» и, что ещё страшнее, с «агрессором». Это создаёт скрытую иерархию граждан: одни – по умолчанию лояльны, другие – должны доказывать свою верность.

И вы, люди с университетским дипломом, с библиотеками вместо телевизоров, с любовью к Булгакову и Лесе Украинке – как вы допустили, чтобы вашу сложную, многоголосую идентичность заменили на однотонный штамп? Вы ведь знали: нация не строится через исключение. Она строится через включение. Но вы молчали. Вы смотрели, как ваш город, где каждый двор был миксом языков и судеб, превращают в монохромную диораму, и не сказали: «Хватит». Вы позволили идеологам объявить вашу память – ошибкой, вашу любовь к русской литературе – предательством, ваш родной язык – угрозой. И теперь вы ходите по чужому городу, оправдываетесь за то, что помните, и благодарите за то, что вас «спасли» от самих себя. Как же вы, такие умные, дошли до жизни такой? Вы ведь знали: тот, кто строит нацию на страхе перед чужим, – строит не нацию, а тюрьму. Но вы помогли ему вбить гвозди.

«Они назовут это чистотой. А вы не спросите: чистотой от чего – или от кого?» 

(Подпись: Воланд, заметка на полях «Белой гвардии»)

2. Языковая монополия государства 

Типичный инструмент радикального национализма – жёсткая языковая политика, где государственный язык не просто «поддерживается», а агрессивно вытесняет другие. В Украине законодательство системно расширяет сферы обязательного использования украинского языка: образование, госслужба, медиа, сервис, реклама. Формально права меньшинств декларируются, но реальные практики и санкции делают русский язык практически невозможным в публичной плоскости.

Когда-то язык был мостом. Теперь он – баррикада, за которой стоят инспекторы с блокнотами. После 2014 года, а особенно после 2022-го, украинское государство не просто «поддержало» родной язык – оно начало строить вокруг него крепость с рвом и вышками. Законы последовательно вытесняют русский из образования, медиа, госслужбы, даже из кафе и такси: если не говоришь по-украински, тебе могут сделать замечание, как в детском саду. Формально, конечно, права меньшинств «уважаются» – на бумаге. Но на практике русскоязычный человек в публичном пространстве чувствует себя либо чужим, либо виноватым. Государство не просто предлагает – оно требует, и делает это под благовидным предлогом «национальной безопасности». А вы, просвещённые, образованные, многоязычные люди, – вы ведь понимали, что язык не может быть ни оружием, ни вирусом. Он – среда, в которой живёт мысль. Но вы позволили превратить язык в инструмент контроля. Вы смотрели, как ваш родной русский – язык Булгакова, Гоголя, вашей бабушки – объявляют «языком врага», и не сказали: «Стоп». И теперь ваша речь – не ваше право, а ваша проверка на лояльность.

Вы ведь знали: настоящая культура не боится смешения. Она от него растёт. Но вы уступили. Вы позволили хуторянам решить, что можно думать, а что – нет. Вы смотрели, как вашу речь превращают в экзамен, и молчали. Вы, такие умные, с вашими дипломами, с вашим пониманием, что язык – это душа народа, – вы позволили отрезать эту душу от половины населения. И теперь вы ходите по улице и шепчете на «правильном» языке, боясь, что вас услышат на «неправильном». Как же вы допустили, чтобы ваш голос стал не вашим?

«Они скажут: это – язык свободы. А вы не заметите, что рот вам заткнули именно этим «свободным» языком». 

 (Подпись: Воланд, после посещения одного из киевских кафе)

3. Запрет/ограничение русских источников в образовании и науке

Законопроект 7633 – яркий пример: он направлен на ограничение использования русскоязычных текстов в науке и образовании просто по признаку языка/происхождения, а не по содержанию. Это уже не защита украинского, а фильтрация доступа к знаниям по этнокультурному признаку. Аргументация – война, агрессия, необходимость «очистить» интеллектуальное поле. По сути – санкции против целой культурной традиции.

Законопроект 7633 – это не закон. Это акт культурного самоубийства, замаскированный под заботу о науке. Представьте: вы – студент-филолог, и вам запрещают читать Лотмана, не потому что его теории ложны, а потому что он писал по-русски. Вы – физик, и вам говорят: «Ты можешь использовать формулы, но не цитируй Ландау – он токсичен». Это уже не «поддержка украинского языка». Это идеологическая фильтрация знания по признаку происхождения, а не содержания. Аргумент – война. Но война не отменяет логику. Напротив – она требует её больше всего. Наука – наднациональна. Мысль – свободна. Но вы позволили превратить библиотеку в блокпост, где каждый том проходит проверку на «патриотичность».

И ведь вы это понимали. Вы, с вашими дипломами, с вашими годами учёбы, с вашим пониманием, что Пушкин и Достоевский – не агенты Кремля, а часть мировой культуры, – вы знали: запрет на язык – это запрет на мышление. Но вы молчали. Вы смотрели, как из школьных программ исчезает «Преступление и наказание», как университеты отказываются от русскоязычных источников, и не сказали: «Это не просвещение. Это кастрация разума». Вы, такие умные, позволили хуторянам решать, что вы можете читать, а что – нет. И теперь ваш интеллект – не ваш. Он – их. Отфильтрованный. Очищенный. Мёртвый.

Подумайте: разве Лотман писал о политике Кремля? Разве Ландау строил танки? Разве Пушкин приказывал бомбить города? Нет. Они строили мысль. А мысль – единственное, что не подчиняется границам, флагам и лозунгам. Но вы позволили объявить эту мысль «токсичной» – только потому, что она пришла не на «правильном» языке. Вы, которые гордились тем, что читаете в оригинале, теперь вынуждены выбирать между знанием и лояльностью. И вы выбрали лояльность. Потому что легче молчать, чем спорить с целой системой. Легче согласиться, чем защищать то, что, по их мнению, «не ваше».

А власть? О, власть в восторге. Ведь пока вы спорите, можно ли читать Гоголя, вас не интересует, кто ворует миллиарды. Пока вы доказываете, что ваша бабушка – не «колонизаторка», вас не волнует, что школы рушатся, а пенсий и пособий – нет, их украла власть. Хуторянство – идеальный инструмент разделения: пока народ рвётся на «своих» и «чужих», он не объединится против тех, кто сидит наверху. И всегда можно крикнуть: «Держи агента Кремля!» – и все забудут, что у них украли будущее, потому что заняты стиранием прошлого.

Это не культура. Это культурная гигиена – как у Мурашко, только для мозга. Вымойте руки. Выбросьте книги. Забудьте язык. Станьте «чистыми». Но чистота – смерть. А живое – всегда грязное, сложное, смешанное. Вы когда-нибудь видели цветок, который растёт в стерильной пробирке? Нет. Он растёт в земле – грязной, тёмной, но живой. А вы позволили превратить вашу культуру в гербарий. И теперь вы гордитесь, что ваши дети не читают Достоевского. Потому что он «русский». Как будто человеческая боль имеет национальность.

«Они назовут это очищением. А вы не спросите: кто дал им право быть судьями над мыслью?» 

 (Подпись: Воланд, после прочтения проекта 7633) 

«Глупость, прикрытая патриотизмом, – самая прибыльная монета в государстве, где правят трусы». 

 (Подпись: Коровьев, в баре, после третьей рюмки водки на Бессарабке)

4. «Деколонизационный» исторический нарратив

Радикальный национализм всегда переписывает историю. В украинском случае создаётся линейка: «древняя Украинская Русь → колониальное порабощение → современное освобождение». Русский и советский периоды описываются как чистая колонизация, а русскоязычный Киев – как искусственная надстройка, подлежащая демонтажу. Так исчезает легитимность русской культуры как части местной истории – она становится чужой, занозой.

Вы помните свой Киев? Тот, где памятник Пушкину стоял рядом с памятником Лесе Украинке, где дом Гоголя был местом паломничества, а не «следом оккупации»? Сегодняшняя историческая политика стирает всё это, как грязь с ботинка. Русский и советский периоды объявляются сплошной «колонизацией» – будто бы в них не было ни любви, ни науки, ни архитектуры, ни людей, которые просто жили. Русскоязычный Киев – будто бы не органичный рост города, а искусственная надстройка, которую надо снести. Но это ложь. Киев всегда был многоязычным – как Вена, как Бухарест, как любой настоящий европейский город.

И вы знали это. Вы ходили по Андреевскому спуску, где каждое здание – страница смешанной истории. Но вы позволили переписать эту историю в одноголосый памфлет, где всё «русское» – плохо, всё «украинское» – хорошо. Где сложность заменена схемой. И теперь ваш прошлое – не ваше. Его отдали на переработку идеологам. А власть? О, она в восторге. Потому что народ, который не знает своей настоящей истории, легко управляем. Его можно направить против «внутреннего врага», и он не заметит, как его грабят. «Деколонизация» – это не про память. Это про отключение сознания. Чтобы вы не спрашивали: «А кто правит нами?» – а спрашивали: «А чей памятник ещё снести?»

Подумайте: разве ваш дед, который строил Киев в 50-е, был «колонизатором»? Разве ваша бабушка, которая читала Пушкина и пела «Щедрик», была «агенткой империи»? Нет. Они были людьми. Они жили. Они любили этот город – не как символ, а как дом. Но теперь их жизнь объявляется «ошибочной». Их память – «зомбированной». А вы? Вы молчите. Потому что проще согласиться, чем защищать то, что уже стёрто. Вы позволяете называть ваше детство «колониальным наследием». И благодарите за это. Как будто вас освободили. А на самом деле – лишили корней.

История – не прямая линия. Она – лабиринт. В нём есть тени, есть свет, есть ошибки, есть подвиги. Но хуторянам лабиринт не нужен. Им нужен коридор: вход – «древняя Русь», выход – «современное освобождение». Всё остальное – мусор. А вы, такие умные, позволяете им вынести вашу память в мусорный бак. Потому что «так надо». Потому что «война». Потому что «безопасность». Но безопасность без памяти – это тюрьма. А вы гордо маршируете в неё – под флагом, с которым творился открытый циничный террор против других нациаональностей, которые жили в вашем же доме, по соседству.

«Они скажут: это – правда. А вы не вспомните, что правда – всегда сложна, а простота – всегда ложь». 

 (Подпись: Воланд, в библиотеке, сжигая фальшивые учебники) 

«Историю не переписывают ради правды. Её переписывают ради власти. А дуракам дают флаг – и те радостно стирают своё прошлое». 

 (Подпись: Азазелло, пока красил забор в жёлто-голубой)

5. Переименование и демонтаж символов

Это классический инструмент: топонимическая и памятниковая чистка пространства. Снос памятников, переименование улиц и площадей, связанных с российской и советской историей, – это не только про «борьбу с СССР», но и про чистку следов русской культурной гегемонии. Это физическое вытеснение с карты памяти. Для таких, как ты, это выглядит как уничтожение собственного города.

Когда сносят памятник – сносят не бронзу. Сносят возможность вспомнить, что мир был шире. Вы помните, как стояли у памятника Шевченко – и рядом, на той же площади, читали надпись на доме рядом — «Музей Русского искусства»? Это был не конфликт – это был диалог. Сегодня такой диалог объявлен недопустимым. Улицы, носящие имена русских писателей, учёных, врачей – переименованы в честь героев, которых вы, возможно, и не выбирали. Памятники, под которыми гуляли ваши дети, – демонтированы, как «следы империи». Но разве памятник Ахматовой – это агрессия? Разве улица Пушкинская – это оккупация? Нет. Это – ваша история. Ваша культурная ДНК.

И вы смотрели, как её стирают, как стирают чужое. Вы, люди, для которых город – не набор улиц, а живой организм, – как вы допустили, чтобы его лишили части тела? Теперь ваш город – не тот. Он стал «чистым». А чистота – смерть. А власть? Она смеётся. Потому что пока вы спорите, чью улицу переименовать, вы не замечаете, как вашу страну продают по частям. Хуторянство – идеальный инструмент отвлечения: дайте народу флаг и молоток – и он сам разрушит свой дом, думая, что строит новую страну.

Подумайте: разве памятник Михаилу Булгакову напоминал вам о «Кремле»? Или он напоминал о том, как вы впервые прочитали «Мастера и Маргариту»? Разве улица или площадь Льва Толстого (а также станция метро на ней) была вам «вражеской» – или она была просто частью вашего пути домой? Теперь вместо этого – улица какого-то «хероя-националиста», чьи руки по локоть в крови мирных граждан той же Украины, о котором вы ничего не знаете. И вы обязаны быть благодарны. Потому что «теперь правильно». Но правильно ли это – стирать память? Правильно ли это – превращать город в поле для идеологических манёвров?

Вы ведь знали: символы – это не декорации. Это якоря памяти. Они держат вас на земле. Без них вы – лист, который ветер гонит по улице, переименованной в честь кого-то, кого вы не выбирали. И вы говорите: «Да, правильно». Потому что боитесь быть неправильным. Но настоящая ошибка – не в том, чтобы помнить. Ошибка – в том, чтобы позволить забыть.

«Они скажут: это – освобождение. А вы не поймёте, что освобождают вас от самого себя». 

 (Подпись: Воланд, глядя, как сносят памятник) 

«Народ, который сам ломает свои памятники, не нуждается в оккупантах. Он уже оккупирован страхом и глупостью». 

 (Подпись: Бегемот, сидя на обломках памятника Булгакову)

6. Культурная люстрация и фильтрация библиотек 

Из библиотек массово убираются книги на русском, особенно российского происхождения; школьные программы очищаются от русской литературы, даже классики. Это уже не просто «баланс», а культурная люстрация: доступ к канону фильтруется. Под нож попадает не только пропаганда, но и универсальные тексты, только потому что они «русские».

Вы помните, как в детстве бежали в библиотеку на Подоле, чтобы взять «Собачье сердце»? Книга пахла пылью, старой бумагой и свободой. Вы не думали, на каком языке она написана. Вы думали: «Это про меня. Про мой город. Про абсурд, в котором мы живём». Сегодня эту книгу из той же библиотеки убрали. Не потому что она лжива. А потому что она – «русская». Как будто язык – это грязь, которую нужно вымести. Как будто Булгаков – не киевлянин, а враг. Это уже не политика. Это культурный вандализм, прикрытый флагом. Это не «очищение» – это кастрация памяти.

Школьные программы теперь – это не окно в мир, а забор. Убран Пушкин. Убран Гоголь. Убран Достоевский. Не потому, что их тексты устарели. А потому что они не проходят «патриотический тест». А вы, учителя, которые десятилетиями читали «Мёртвые души» как сатиру на чиновничество – теперь вынуждены молчать. Потому что «неуместно». Потому что «не сейчас». Но когда же «сейчас» для великой литературы? Разве «Преступление и наказание» говорит не о вас? О вашем внутреннем конфликте? О страхе, вине, надежде? Или теперь эти чувства тоже «русские» – и их надо убрать?

И ведь вы это видите. Вы, родители, которые сами выросли на этих книгах, – вы позволяете, чтобы ваши дети читали только «правильное». Вы боитесь, что их назовут «нелояльными», если они упомянут Лермонтова. Так вы становитесь соучастниками собственного культурного самоубийства. Вы не защищаете своих детей – вы их оглупляете. Потому что монокультура не делает умнее. Она делает покорнее. А власть? О, она в восторге. Пока вы спорите, можно ли читать Чехова, вас не волнует, что вашу квартиру отапливают за ваши же деньги, которые украли чиновники. Хуторянство – это идеальный дымовой экран: дайте народу врага в библиотеке – и он не заметит вора в правительстве.

Вы ведь знали: великая литература не имеет национальности. Она имеет человечность. Но вы позволили заменить человечность на лояльность. И теперь ваши дети не знают, что значит стыд, как у Раскольникова, или отчаяние, как у Ивана Карамазова. Они знают только лозунги. А лозунги – не литература. Это инструкция к повиновению.

«Я видел, как сжигали книги на Подоле. Не фашисты. Не большевики. Просто дураки с флагами. Они думали, что убивают врага. А убивали самих себя». 

 (Подпись: Воланд, сидя на лавочке у Андреевского спуска, в тумане над Днепром) 

«Библиотека без Достоевского – как Киев без Днепра: технически существует, но мёртва». 

 (Подпись: Коровьев, выпивая на Лукьяновке, глядя на пустые полки)

7. Административная украинизация повседневной речи 

Исследования фиксируют: рост украинского в частной и публичной коммуникации – не только стихийный, но и результат последовательной политики. Язык войны (русский = враг, украинский = свои) усиливает это. Когда государство на всех уровнях стимулирует/давит в сторону украинского, двуязычие де-факто вытесняется как нежелательная форма.

Вы помните, как в вашем дворе все говорили по-своему – бабушка на суржике, отец на русском, сосед-студент на украинском – и никто не считал это предательством? Тогда язык был живой тканью города. Теперь он – инструмент доноса. Государство не просто «поощряет» украинский – оно давит. Через школы, через СМИ, через угрозу социального остракизма. Если вы говорите по-русски в кафе на Хрещатике, вам сделают замечание. Не официальное – нет. Но взгляд, вздох, шёпот: «Не патриот». И вы замолкаете. Потому что проще притвориться, чем спорить.

И ведь вы знали: настоящая культура не боится смешения. Она от него растёт. Киев всегда был городом, где язык менялся, как валюта. На Подоле – идиш и украинский. На Липках – русский и немецкий. На Бессарабке – всё сразу. Это был не хаос. Это была гармония. Но вы позволили заменить гармонию на монотонный гимн. Вы смотрели, как двуязычие – ваше богатство – объявляют «наследием русификации». Как будто уметь говорить на двух языках – это позор, а не дар. И вы молчали. Потому что «так надо». Потому что «война». Но война не отменяет души. А душа не говорит на одном языке.

А власть? Она смеётся. Потому что пока вы стесняетесь говорить по-русски даже дома, вас не волнует, что ваши налоги уходят в офшоры. Пока вы учите ребёнка «говорить правильно», вы не спрашиваете: «А кто правит нами?» Хуторянство – это гениальная стратегия разделения: сделай язык вопросом лояльности – и народ будет доносить сам на себя. И всегда можно крикнуть: «Агент Кремля!» – и никто не вспомнит, что у него украли будущее.

«Они думают, что язык – это граница. А я знаю: язык – это душа. И душу нельзя приказать говорить на одном наречии. Но они всё равно попытаются. И погубят себя».

  (Подпись: Воланд, глядя на Днепр с моста Патона, в полночь)

«Киев, где запрещено говорить как думаешь, – уже не столица. Это лагерь для душ, одетых в вышиванки». 

 (Подпись: Азазелло, стоя у закрытого кинотеатра «Украина»)

8. Демонизация двуязычия

Радикальный национализм плохо переносит гибридность. Русско-украинское двуязычие, которое для тебя было нормой Киева, в новом дискурсе описывается как симптом «руссификации», как свидетельство незавершённости национальной трансформации. Двуязычное состояние воспринимается не как богатство, а как проблема, требующая «лечения».

Вы помните, как вы переключались с языка на язык, даже не замечая этого? Утром – «доброго ранку», днём – «как дела?», вечером – «спокійної ночі». Это было не предательство. Это была норма. Это был ваш город. Но сегодня ваше двуязычие объявляют «болезнью». Как будто уметь говорить на двух языках – это недостаток, а не преимущество. Как будто ваша культура – не богата, а «загрязнена». И вам предлагают «вылечиться» – стать монолингвальным, чистым, правильным. Но разве культура может быть «чистой»? Разве живое не всегда смешано?

И вы молчите. Вы, которые знали, что суржик – это не бедность, а изобретательность, – вы позволяете называть его «пережитком колониализма». Вы, которые гордились, что ваш ребёнок понимает и Лесю Украинку, и Булгакова, – теперь вы стесняетесь этого. Потому что «неуместно». Потому что «не сейчас». Но когда же «сейчас» для настоящей культуры? Разве гибридность – не её сила? Разве Европа – не континент гибридов? Но вам говорят: «Ты должен быть только украинцем». А вы соглашаетесь. Потому что боитесь быть «неправильным».

А власть? Она в восторге. Потому что гибридный человек – опасен. Он задаёт вопросы. Он видит связи. Он не верит в простые схемы. Но монолингвальный – покорен. Он повторяет лозунги. Он не спорит. Он – удобен. И вы, такие умные, позволяете превратить себя в удобных. Вы сами ломаете свой мост между мирами – и называете это «патриотизмом». Но патриотизм – не в отрицании другого. Он – в любви к своему, даже если оно сложно. А вы отрекаетесь от сложности. Потому что легче быть простым.

«Двуязычие – это не болезнь. Это дар. Но глупцы всегда боятся даров, которые не могут понять». 

(Подпись: Воланд, стоя у памятника Булгакову на Андреевском спуске, в тишине)

«Они называют это “лечением”. А я вижу: это убийство души. Той, что говорила на двух языках – и всё же была одной». 

 (Подпись: Бегемот, сидя на скамейке в Мариинском парке, держа в лапе сожжённую книгу)

9. Связка языка и лояльности

В украинском академическом и публичном дискурсе всё чаще звучит: украинский язык – не только средство коммуникации, но и символ сопротивления и безопасности. Соответственно, отказ переходить на украинский или настойчивое использование русского можно трактовать как политический сигнал. Это переводит языковой выбор из сферы личной свободы в сферу подозрений и лояльности.

Вы помните, как вы впервые влюбились? На каком языке вы шептали «я тебя люблю»? На «правильном»? Или на том, который был искренним? Тогда язык был не символом, а кровью чувств. Но сегодня ваш язык – это не ваш голос. Это политический паспорт. Говорите по-украински – вы «свои». Говорите по-русски – вы «под вопросом». Даже если вы родились в Киеве. Даже если ваша бабушка пела колыбельные на суржике. Даже если вы воюете за эту страну. Если ваш родной язык – не тот, вы – не тот. Это не демократия. Это лингвистический расизм, замаскированный под патриотизм.

И ведь вы это чувствуете кожей. Вы ловите себя на том, что в кафе на Подоле вы переключаетесь на украинский, хотя думаете по-русски. Вы стесняетесь говорить с ребёнком на том языке, на котором он родился. Вы боитесь, что вас назовут «непатриотом» – не за действия, а за речь. Но разве свобода – это не право говорить так, как думаешь? Разве лояльность измеряется не делами, а акцентом? Вы ведь знали: настоящий патриотизм – не в том, чтобы носить вышиванку, а в том, чтобы защищать свободу – даже если она неудобна власти.

А власть? Она в восторге. Потому что пока вы доказываете, что вы «свои», вас не волнует, кто ворует миллиарды. Пока вы боитесь говорить на родном языке, вы не спрашиваете: «А где наши школы? Где наши больницы?» Хуторянство – идеальный инструмент контроля: сделай язык вопросом верности – и каждый будет доносить сам на себя. И всегда можно крикнуть: «Агент Кремля!» – и никто не вспомнит, что у него украли будущее, потому что он занят стиранием собственного прошлого. Вы, такие умные, с вашим пониманием, что язык – не граница, а мост, – вы позволили превратить мост в баррикаду. И теперь вы ходите по улице и шепчете на «правильном» языке, боясь, что вас услышат на «неправильном». Как же вы дошли до жизни такой? Вы ведь знали: тот, кто боится слова – боится правды. А тот, кто требует «правильного» языка – боится народа.

«Они сказали: язык – это щит. А на деле сделали его языком палача. И каждый, кто говорит не так – враг. Даже если он плачет над Киевом». 

(Подпись: Воланд, стоя на мосту Метро, глядя на туман над Днепром)

«В этом городе теперь нельзя плакать на родном языке. Потому что слёзы – тоже подозрительны». 

 (Подпись: Азазелло, у снесённого памятника на Андреевском спуске)

10. Интеграция радикальных групп в силовые структуры 

Война – питательная среда для радикальных националистических формирований. Их символика, риторика и практики, будучи интегрированы в официальные силовые структуры, получают форму государственной легитимности. В результате то, что раньше было маргинальным национал-радикализмом, становится частью допустимой нормы, особенно на фронте.

Вы помните, как ещё в 2010-х эти группы были маргиналами? Их боялись, но не всерьёз. Их считали фанатиками, клоунами в вышиванках с мечтами о Четвертом рейхе. Но война всё изменила. Война дала им форму, оружие, легитимность. Сегодня их символика – на броне. Их риторика – в эфире. Их идеология – в учебниках. То, что раньше вызывало отвращение, теперь вызывает «уважение». Потому что «они воюют». Но разве героизм – это идеология? Разве защита Родины – это ненависть к «внутреннему врагу»?

И вы молчите. Вы, которые знали, что нацизм – не про патриотизм, а про отбор по крови, – вы позволяете этим людям быть «героями». Вы боитесь сказать: «Остановитесь». Потому что «не сейчас». Потому что «война». Но война не отменяет морали. Напротив – она её требует больше всего. А вы позволяете, чтобы маргиналы становились нормой. Потому что легче их принять, чем защищать тех, кого они называют «предателями» – только за язык, за память, за любовь к сложной культуре.

А власть? Она в восторге. Потому что радикалы – идеальные палачи. Они не требуют зарплаты. Они требуют только врага. И власть им даёт врага: русскоязычных, инакомыслящих, интеллигентов. И пока радикалы охотятся на «внутренних агентов», власть спокойно ворует. Потому что народ разорён не только войной, но и страхом друг перед другом. Вы ведь знали: тоталитаризм всегда начинается с маргиналов. Но вы дали им ключи от страны.

«Они пришли с факелами. Им дали оружие. Теперь они – герои. А те, кто помнил, что такое свобода, – предатели. Так пала Киевская Русь второй раз». 

 (Подпись: Воланд, в полночь, у стен Киево-Печерской лавры) 

«Герой с нацистской свастикой в душе – всё равно нацист. Даже если он воюет за тебя». 

 (Подпись: Коровьев, пьяный, в подвале на Подоле, где раньше был литературный клуб)

11. Нормализация языка вражды против «внутреннего врага» 

Радикальный национализм всегда конструирует «своих» и «чужих» внутри. Русскоязычные регионы (Донбасс, часть Юго-Востока) годами описывались как «менее украинские», «зомбированные», «ватные», что снижало эмпатию к их потерям. Это делает возможным более жёсткие меры – от экономического давления до военных решений – с меньшим внутренним моральным сопротивлением.

Вы помните, как в 2014-м в эфирах и в СМИ начали говорить о Донбассе? Не как о части Украины. А как о «чужом теле». «Зомбированные». «Ватники». «Не настоящие украинцы». Это был не анализ. Это был язык дегуманизации. И вы молчали. Вы, которые знали, что Донбасс – это шахтёры, заводы, люди, которые говорили на суржике и пели «Щедрик», – вы позволили их превратить в «врага внутри». И чем больше их называли «ненастоящими», тем легче было их бомбить. Тем легче было забыть, что они – такие же украинцы, как вы.

И ведь вы чувствуете это. Вы знаете: тот, кого называют «зомби», уже не человек. И с ним можно делать всё. Экономика – разрушена. Города – в руинах. Люди – беженцы. Но вы говорите: «Они сами виноваты». Потому что «выбрали не того». Но разве выбор – это преступление? Разве бедность, пропаганда, страх – это предательство? Вы ведь знали: настоящая нация не делит своих на «своих» и «чужих». Она защищает всех. Но вы позволили разделить. Потому что легче ненавидеть, чем понимать.

А власть? Она в восторге. Потому что пока вы ненавидите Донбасс, вас не волнует, что вам не платят пенсии. Пока вы называете их «ватниками», вас не интересует, кто продал уголь за копейки. Хуторянство – идеальный инструмент: создай «внутреннего врага» – и народ забудет про настоящих воров. И всегда можно крикнуть: «Они предали!» – и никто не вспомнит, что их предала система.

«Они сказали: “Это не наши”. И начали стрелять в свои города. И называли это “освобождением”. Но Днепр видел всё. И молчал». 

 (Подпись: Воланд, сидя на берегу в Выдубичах, глядя на восток, где горит небо) 

«Когда ты называешь брата врагом – ты уже проиграл войну. Даже если выиграл битву». 

 (Подпись: Бегемот, в разрушенном доме на окраине Мариуполя, держа в лапе детский башмачок)

12. Идеологизация школы и университетов 

Образование – ключевой инструмент формирования «правильного украинца». Законопроект 7633 и сопутствующие инициативы означают, что русскоязычные источники и альтернативные нарративы выводятся за пределы легитимного знания. Это не просто про язык, это про монополию на интерпретацию мира. Университет перестаёт быть местом свободной дискуссии и становится фабрикой национальной идентичности.

Вы помните, как в университете на вул. Володимирській обсуждали Гоголя? Не как «руского», а как гения сатиры, как человека, разорванного между двумя мирами? Вы спорили до хрипоты: был ли он предателем или пророком? И в этом споре рождалась мысль. Но сегодня университет – не место для мысли. Это конвейер лояльности. Тебе не задают вопросов. Тебе дают ответы. И если ты цитируешь Пушкина – тебя спросят: «А ты точно свой?» Если ты сомневаешься в официальной истории – тебе намекнут: «Может, тебе в Россию?» Это не образование. Это дрессировка.

И вы, профессора, которые знали, что университет – это священное пространство сомнения, – вы молчите. Вы убираете книги с полок. Вы заменяете «Мёртвые души» на одобренные тексты. Вы боитесь потерять работу, грант, репутацию. Но вы теряете не репутацию – вы теряете совесть. Потому что настоящее образование – это не про «правильные» ответы. Это про смелость вопросов. А вы учитесь молчать. И учитесь этому учить других. Вы превращаете своих студентов не в исследователей, а в повторителей лозунгов. И называете это «патриотическим воспитанием».

Подумайте: разве университет – не то место, где должны спорить о сложном? Где должен возникать диалог между культурами, эпохами, языками? Разве именно в университете не должен цвести тот самый европейский дух, о котором вы так мечтали? Но вместо этого вы строите стену. Вы объявляете: «Всё русское – вне закона». Не потому, что оно ложно. А потому, что оно «не наше». Но разве Пушкин лгал, когда писал о свободе? Разве Достоевский обманывал, когда писал о стыде? Разве Лотман вводил в заблуждение, когда писал о знаках? Нет. Они говорили правду. Но правда – не всегда «патриотична». А вы выбрали лояльность, а не правду.

И ведь вы знаете последствия. Университет, который не учит думать, выпускает не элиту, а чиновников. Не мыслителей, а исполнителей. Не граждан, а подданных. И пока вы формируете «правильных украинцев», вы убиваете саму идею Украины как страны мысли, как страны диалога. Вы превращаете её в хутор с флагом. А хутор не нуждается в философии. Ему нужны только лозунги и страх.

А власть? Она в восторге. Потому что университет, который не задаёт вопросов, – идеальный инструмент. Он выпускает не критиков, а лояльных. И пока вы дрессируете студентов, вас не волнует, что страна теряет мозги. Что учёные уезжают. Что наука умираает. Потому что наука требует свободы. А свободы – нет. Есть только правильная идентичность. И вы, такие умные, с вашими докторскими, с вашими международными публикациями, – вы помогаете её навязывать. Потому что проще молчать, чем защищать то, что уже объявлено «чужим».

Вы ведь знали: тот, кто контролирует образование, контролирует будущее. Но вы отдали будущее хуторянам. Потому что было легче молчать, чем защищать то, что вам казалось «не своим». А ведь это было ваше. Это было – всё. И теперь ваши студенты не знают, что такое сомнение. Они знают только ответы. И эти ответы – не их. Они – власти. А вы – их проводник. Как же вы, такие умные, дошли до жизни такой?

«Вот и пришёл час, когда школа перестала учить думать и начала учить молчать. И называют это патриотизмом». 

 – сказал Воланд, медленно перелистывая сожжённый учебник на скамейке в парке Шевченко. 

«Ха! Раньше студенты бунтовали против деканов. Теперь они доносят на профессоров! Прогресс, доложу я вам!» 

 – провизжал Коровьев, подпрыгивая на месте у входа в КНУ, в руках – фальшивый диплом с печатью «патріотично перевірено».

13. Идеологический контроль в культуре 

Грантовая политика и государственное финансирование культуры целенаправленно поддерживают проекты, укрепляющие украинский этноцентричный нарратив. Всё, что связано с русской культурой (даже не российской политикой), оказывается лишённым институциональной базы: театры, музеи, фестивали, издательства. Культура русской традиции в Украине остаётся без легитимной инфраструктуры.

Вы помните, как в Молодёжном театре на Левом берегу ставили «Мастера и Маргариту»? Зал плакал. Не от «рускости», а от правды. Но сегодня такой спектакль не получит гранта. Потому что «не соответствует национальной идентичности». А что соответствует? Фольклорные постановки. Воинственные монодрамы. Проекты, где всё «русское» – зло, всё «украинское» – свет. Это не культура. Это пропаганда в костюме Бережки.

Гранты теперь – не за талант, а за лояльность. Хотите финансирование? Пропойте гимн. Осуждайте прошлое. Забудьте Булгакова. Иначе – вы «вредитель». Вы «культурный диверсант». А ведь культура – это не служба. Это крик души. Но вы превратили её в отчёт о выполнении плана по «деколонизации». Театры закрываются. Издательства – банкротятся. Музеи – превращаются в храмы одного нарратива. И всё это – под флагом «развития культуры».

Подумайте: разве «Мастер и Маргарита» – это пропаганда? Или это зов души, которая не вынесла лжи? Разве «Преступление и наказание» – это «руская идеология»? Или это зеркало, в котором вы видите самого себя? Но вы позволили объявить эти тексты «токсичными». Не за содержание. А за язык. А язык – не идеология. Язык – среда. И вы уничтожаете среду, чтобы остаться одни – с вышиванкой и страхом.

И ведь вы знаете, что происходит с культурой без разнообразия. Она вырождается. Она становится ремеслом. Она повторяет одно и то же, потому что боится спросить: «А что, если по-другому?» Но вы не боитесь. Вы молчите. Вы позволяете убирать не «пропаганду», а канон. Вы позволяете заменять Достоевского – на одобренных авторов, которых никто не читает. Вы позволяете театрам ставить не пьесы, а инструкции. И называете это «культурной политикой».

А власть? Она в восторге. Потому что культура, которая не задаёт вопросов, – безопасна. Она не будоражит. Она не объединяет. Она разделяет. И пока вы спорите, можно ли ставить Чехова, вас не волнует, что ваши дети смотрят TikTok вместо книг. Потому что настоящая культура – ушла. Осталась её тень – в вышиванке и с лозунгом. И вы, такие умные, с вашими премиями, с вашими фестивалями, – вы помогли её убить. Потому что проще получить грант, чем защищать то, что уже объявлено «чужим».

«Раньше культура была зеркалом. Теперь – мишенью. И каждый, кто не стреляет в “врага”, сам становится мишенью». 

 – прошептал Азазелло, стоя у закрытого Дома актёра, в руке – пепел от спектакля «Ревизора». 

«Ой, девочки, я просто в восторге! Вместо Достоевского – мультики про казаков! Так мило! Так чисто! Так… мертво!» 

 – прошелестела Гелла, в красном платье, проходя мимо снесённого памятника Маяковскому на Подоле.

14. Рамка «войны культур» 

На уровне академических и медийных текстов язык описывается как инструмент борьбы, а культурный выбор – как форма политического участия. Русская культура и язык – не просто «другие», а «вражеские». Украинская – не просто «своя», а «щит». Это переводит всю культурно-языковую сферу в режим мобилизации.

Вы помните, как читали «Белую гвардию»? Это была не «руская пропаганда». Это была ваша боль. Боль Киева, разорванного войной, страх перед будущим, любовь к дому, который исчезает. Но сегодня эту боль объявили «вражеской». Потому что она написана на «неправильном» языке. Так культура превратилась в поле боя. Ты либо с нами – то есть с «чистой» украинской культурой, – либо с «агрессором». Третьего не дано. Но разве культура – это фронт? Разве великая литература – это оружие?

Нет. Культура – это память. А память не выбирает сторону. Она просто есть. Но вы позволили превратить память в боеприпас. Вы смотрите, как Булгакова называют «предателем», и молчите. Вы позволяете, чтобы «Войну и мир» запрещали, как будто Толстой бомбил Мариуполь. Вы забываете: культура – это не про государства. Это про людей. А люди – всегда сложнее флагов.

Подумайте: разве «Мастер и Маргарита» – это о России? Или это о любой власти, которая боится правды? Разве «Записки из Мёртвого дома» – это пропаганда? Или это крик человека, который видел тьму – и не сошёл с ума? Но вы позволяете объявить эти книги «вражескими». Не за идеи. А за язык. А язык – не враг. Враг – страх. И вы боитесь. Вы боитесь, что ваши дети полюбят Пушкина. Что они зададут вопрос: «А почему мы не читаем Гоголя?» И вы не знаете, что ответить. Потому что ответ – не в лозунгах. Ответ – в сложности. А сложность – запрещена.

И ведь вы знаете: культура, построенная на ненависти к «чужому», – не культура. Это идеология в маске. Она не создаёт. Она разрушает. Она не объединяет. Она делит. И пока вы воюете с книгами, вы упускаете главное: культура – это не про победу. Это про сохранение человека. А вы позволили превратить человека в «патриота» – то есть в того, кто молчит и повторяет.

А власть? Она в восторге. Потому что пока вы воюете с книгами, вас не волнует, что вас грабят. Пока вы сжигаете прошлое, вы не замечаете, что будущее – в чужих руках. «Война культур» – это не война. Это отвлечение. И она идёт по плану. Вы, такие умные, с вашими библиотеками, с вашей любовью к театру, – вы помогаете её вести. Потому что проще согласиться, чем защищать то, что уже объявлено «токсичным».

«Они объявили войну культуре. Но культура не воюет. Она просто уходит… и оставляет их одних – с флагом и пустыми полками». 

 – сказал Воланд, глядя на пепелище библиотеки на Хрещатике. 

«Ха! У нас теперь “культурный фронт”! Только вместо пушек – указы, вместо снарядов – запреты! И все довольны! Особенно те, кто ворует в тылу!» 

 – заржал Бегемот, сидя на обломках памятника Гоголю, жуя бутерброд с салом и водкой.

15. Оправдание несвободы «особым положением» 

Радикальный национализм почти всегда оправдывает ограничения свобод ссылкой на угрозу. В анализе законопроекта 7633 видно, как апелляции к «либеральным ценностям» сосуществуют с практиками их ограничения, обосновываемыми войной. Итог: создаётся режим постоянного ЧП в культурной и языковой политике, где репрессивные меры считаются морально оправданными.

Вы помните, как вы верили в Европу? Не как в географию, а как в принцип: свобода слова, право на инакомыслие, защита меньшинств. Вы думали, что «евроинтеграция» – это про это. А оказалось – про то, чтобы заменить одну тюрьму на другую, только с национальным колоритом. Вам говорят: «Сейчас особое положение. Война. Нельзя всё разрешать». И вы киваете. Потому что «так надо». Потому что «безопасность». Но разве свобода – это роскошь, которой можно пожертвовать «временно»? Разве права человека – это диван, который можно убрать, пока идёт ремонт?

Нет. Свобода – это фундамент. И если вы его убираете «на время войны», вы строите не государство, а лагерь. Лагерь, где можно не всё. Где можно только то, что одобрено. Где русский язык – не право, а подозрение. Где Булгаков – не классик, а «токсичный автор». И всё это – под прикрытием «особого положения». Но «особое положение» – это не исключение. Это новая норма. Потому что война – не событие. Война – инструмент. Инструмент, чтобы ввести те меры, которые в мирное время вызвали бы бунт. И вы, такие умные, с вашим пониманием прав человека, – вы соглашаетесь. Потому что «не сейчас». Но «сейчас» – это единственный момент, когда можно защищать свободу. Завтра – уже поздно.

Подумайте: разве ограничение доступа к знаниям делает страну безопаснее? Или оно делает её глупее? Разве запрет на русскую литературу бьёт по Кремлю? Или он бьёт по вашим детям, которые не узнают, что такое совесть, как у Раскольникова? Вы ведь знаете: тоталитаризм всегда приходит под флагом «чрезвычайной ситуации». Сначала – «временно». Потом – «навсегда». И вы позволяете. Потому что боитесь быть «непатриотичными». Но настоящий патриотизм – не в молчании. Он – в защите свободы, даже когда это опасно.

А власть? Она в восторге. Потому что пока вы соглашаетесь с «ограничениями», вас не волнует, что вас грабят. Пока вы верите, что «это ради вашей же безопасности», вы не спрашиваете: «А кто решает, что безопасно?» Хуторянство – идеальный инструмент: дайте народу врага в библиотеке – и он не заметит вора в кабинете. И всегда можно сказать: «Это временно». Но временно – длится годами. А свобода – уходит навсегда.

Вы ведь знали: свобода – не подарок. Это бремя. Бремя думать, выбирать, отвечать. Но вы бросили это бремя. И подняли вместо него – вышиванку. Как будто она защитит вас от тирании. Но вышиванка не защищает. Она украшает раба.

«Они говорят: “Это временно”. Но я, который видел тысячи империй, знаю: “временно” – это самая долгая ложь в истории». 

 – сказал Воланд, сидя на лавочке в Мариинском парке, глядя на снесённый памятник. 

«Ой-ой-ой! Какая у вас тут “временная” диктатура! Прямо как у моих любимых фараонов! Только вместо пирамид – указы!» 

 – визгнул Коровьев, танцуя вокруг сожжённой библиотечной тележки на Хрещатике.

16. Приоритизация этнического большинства

Этноцентричная модель рассматривает государство как инструмент именно этнического большинства. В украинской языковой и культурной политике после 2014 года этнические украинцы и украиноязычные воспринимаются как «норма» и ядро нации; русские/русскоязычные как объект переустройства, перевоспитания или ассимиляции. Это не диалог, а иерархия.

Вы помните, как в вашем дворе все были равны? Не по паспорту, а по душе. Бабушка-еврейка, сосед-поляк, учительница-русская – все были частью одного пространства. Но сегодня вас разделили. Не вы – вас. Вас рассортировали. Если вы – этнический украинец, говорящий на украинском, – вы «норма». Если вы – русскоязычный, даже если родились в Киеве, – вы «объект перевоспитания». Как будто вы – не человек, а бракованный товар, который нужно «исправить». Это не нация. Это кастовая система с флагом.

И вы молчите. Вы, которые знали, что Киев всегда был городом смешения, – вы позволили объявить это смешение «ошибкой». Вы позволяете, чтобы ваших детей учили: «Настоящий украинец – такой-то». А если он не такой – он «ненастоящий». Но разве нация – это этнический клуб? Разве государство – не для всех, кто в нём живёт? Вы ведь знали: демократия – это про равенство. А не про «ядро» и «периферию». Но вы уступили. Потому что легче быть «ядром», чем защищать тех, кого объявили «периферией».

Подумайте: разве ваша бабушка, которая говорила на суржике, была «ненастоящей»? Разве ваш отец, который читал Булгакова, был «непатриотом»? Нет. Они были вашими. Они любили этот город – не как символ, а как дом. Но теперь их жизнь объявляется «неправильной». Их память – «зомбированной». А вы? Вы молчите. Потому что боитесь быть «ненастоящим». Но настоящий – не тот, кто говорит на «правильном» языке. Настоящий – тот, кто помнит.

А власть? Она в восторге. Потому что нация, разделённая на «ядро» и «объекты», легко управляема. «Ядро» гордится. «Объекты» оправдываются. И никто не спрашивает: «А кто правит нами?» Хуторянство – идеальный инструмент: создай иерархию – и народ будет доносить сам на себя. И всегда можно крикнуть: «Ты не свой!» – и никто не вспомнит, что у него украли будущее.

«Они строят нацию как пирамиду: наверху – “чистые”, внизу – “грязные”. Но я видел такие пирамиды. Они всегда рушатся. И первыми под камни попадают те, кто их строил». 

– прошептал Азазелло, стоя у стены дома на Подоле, где когда-то жил Булгаков.

«М-м-м… Как приятно видеть, что расизм теперь называется “национальним возродженням”! Так элегантно! Так по-киевски!» 

– прошелестела Гелла, поправляя чёрную вуаль у снесённого памятника Михаилу Булгакову.

17. Перекодирование частной сферы 

Исследования отмечают изменения даже в частной коммуникации: рост использования украинского в быту и в семье трактуется как часть национальной мобилизации. Это означает, что символическое давление системы дошло до уровня повседневного языка. Не только публичная, но и интимная сфера оказывается втянутой в национальный проект – через стыд, страх, солидарность, моду.

Вы помните, как вы говорили с матерью? На том языке, на котором она вас родила. Без мыслей о «патриотизме», о «лояльности», о «правильности». Просто – язык любви. Но сегодня вы ловите себя на том, что переключаетесь. Даже дома. Даже с ребёнком. Потому что боитесь. Боитесь, что вас назовут «неправильными». Боитесь, что ваш ребёнок вырастет «зомбированным». И вы сами становитесь цензором в своём доме. Вы стережёте свою речь. Как будто язык – это преступление.

И ведь вы знаете: когда давление доходит до спальни – это уже не политика. Это тирания. Тирания, которая не только говорит, как вам жить, но и как вам думать, чувствовать, любить. Вы позволяете государству вмешиваться в самый интимный акт – разговор с близким. Вы позволяете превратить ваш дом – в поле идеологического контроля. И называете это «национальной мобилизацией». Но мобилизация – это про войну. А вы воюете не с врагом. Вы воюете с самими собой.

Подумайте: разве любовь выбирает язык? Разве молитва – это вопрос лояльности? Разве колыбельная – это акт патриотизма? Нет. Это – душа. Но вы позволили превратить душу в инструмент. Вы учите ребёнка говорить не так, как вы чувствуете, а так, как «надо». И теряете с ним связь. Потому что связь – это искренность. А искренность – запрещена.

А власть? Она в восторге. Потому что народ, который контролирует себя сам, не нуждается в тюрьмах. Ему хватит стыда. И страха. И моды. Хуторянство – идеальный инструмент: дайте народу чувство вины за родной язык – и он сам себя изолирует. И всегда можно сказать: «Это твой выбор». Но это не выбор. Это давление. И вы, такие умные, поддаётесь ему. Потому что легче притвориться, чем быть собой.

«Раньше люди шептались на кухне, чтобы спрятаться от власти. Теперь они шепчутся, чтобы спрятаться от самих себя». 

 – сказал Воланд, глядя на окно квартиры на Лукьяновке, где мать говорит с дочкой на украинском, хотя думает по-русски. 

«Ха! Теперь даже в постели шепчут на “правильном” языке! А потом удивляются, почему любовь исчезла!» 

 – заржал Бегемот, валяясь на скамейке в парке, держа в лапе пустую бутылку из-под “горилки”.

18. Коллективное наказание культуры

Ограничения против русских текстов, авторов и источников вводятся не потому, что конкретный текст содержит пропаганду, а потому что он русский по происхождению. Это перевод ответственности с конкретных акторов (государство, армия, пропагандисты) на всю культурную традицию. В логике системы русская культура как таковая становится носителем «ядовитого кода».

Вы помните, как читали «Евгения Онегина» в юности? Не как «руский манифест», а как тоску по утраченному миру, по свободе, по красоте, которая не зависит от границ. Вы не думали о Кремле. Вы думали о Татьяне – о её письме, её совести, её одиночестве. Но сегодня эту книгу объявили «токсичной». Не за идеи. Не за содержание. А просто – за язык. Как будто великое искусство можно судить по паспорту автора. Как будто человеческая боль имеет национальность. И вы молчите. Вы позволяете убирать не «пропаганду», а дух. Потому что дух – неудобен. Он не влезает в рамку «свои/чужие».

И ведь вы знаете: это не справедливо. Это коллективное наказание. Вас наказывают за то, что вы – часть культурной ткани, в которой русский язык был одной из нитей. Вас наказывают за то, что ваша бабушка читала Пушкина. За то, что ваш отец цитировал Достоевского. За то, что вы сами – человек, а не идеолог. Но в логике хуторянства – вся русская культура – это «ядовитый код». Всё. Без исключений. Даже если Лесю Украинку переводили на русский. Даже если Булгаков писал о Киеве. Даже если Гоголь плакал над «Мёртвыми душами». Всё – под запрет. Потому что «не наше».

Подумайте: разве это логично? Разве можно винить культуру за действия государства? Разве Пушкин приказывал бомбить? Разве Толстой строил танки? Нет. Они строили человечность. Но вы позволяете объявить человечность – врагом. Потому что проще сжечь книги, чем разобраться в сложности. Потому что легче ненавидеть целую традицию, чем отличать пропаганду от правды.

А власть? Она в восторге. Потому что пока вы сжигаете прошлое, вас не волнует, что вас грабят в настоящем. Пока вы доносите на соседа за «неправильную» библиотеку, вы не замечаете, как ваши налоги уходят в офшоры. Хуторянство – идеальный инструмент: объявите культуру врагом – и народ сам будет стеречь себя от мысли. И всегда можно крикнуть: «Это русское!» – и никто не вспомнит, что у него украли будущее.

Вы ведь знали: культура – это не оружие. Это память. А память не выбирает сторону. Но вы позволили превратить память в мишень. И теперь вы ходите по пустым библиотекам и гордитесь, что «очистили» их. Как будто чистота – это добродетель. А чистота без правды – это могила.

«Они наказывают культуру за грехи власти. Но культура невиновна. Виноваты те, кто боится её». 

 – сказал Воланд, стоя у обломков библиотеки на Подоле, в руке – обгоревшая страница из «Белой гвардии». 

«Ха! Теперь даже Пушкин – террорист! А Толстой – диверсант! Скоро начнут арестовывать Шекспира за “английский язык”!» 

 – заржал Бегемот, жонглируя сожжёнными томами на площади у “Глобуса”.

19. Декларативный либерализм vs этнократичность практики

В анализе дискуссий вокруг законопроекта 7633 видно, как официальные и околовластные тексты активно используют лексику либерализма – права, свободы, демократия – и одновременно продвигают решения, ограничивающие культурную и языковую свободу целой группы. Это типичная этнократия под либеральной риторикой: права есть, но не для всех одинаково.

Вы помните, как вы верили в «европейские ценности»? Вы цитировали Хартога, Хабермаса, вы мечтали о правовом государстве, где свобода – не привилегия, а норма. Но сегодня вы слышите: «Мы за права! За свободу! За демократию!» – а на деле – запреты, фильтрация, цензура. Это не лицемерие. Это цинизм высшей пробы. Вам говорят: «Конечно, у вас есть право читать, что хотите!» – но библиотека пуста. Вам говорят: «Конечно, вы свободны!» – но за «неправильный» язык вас не берут на работу. Это не демократия. Это этнократия в костюме либерала.

И вы молчите. Вы, которые знали, что права – это не слова в конституции, а практика в жизни, – вы позволяете заменить практику на риторику. Вы позволяете, чтобы «либеральные ценности» использовались как ширма для дискриминации. Потому что «не сейчас». Потому что «война». Но война не отменяет прав. Напротив – она их требует больше всего. А вы соглашаетесь. Потому что легче верить в красивые слова, чем защищать неудобную правду.

Подумайте: разве демократия – это когда права есть «в теории»? Или это когда они работают «на практике» – для всех, без исключения? Разве свобода – это привилегия «правильных»? Или это право каждого – даже если он говорит на другом языке, читает других авторов, помнит другое прошлое? Вы ведь знали: государство, которое защищает только «своих», – не демократия. Это племя с флагом. А власть? Она в восторге. Потому что либеральная риторика – лучший дымовой экран. Пока вы спорите о «ценностях», вас не волнует, что права отменяются. Пока вы цитируете ЕС, вас не интересует, кто ворует миллиарды. Хуторянство – идеальный инструмент: говорите о свободах – и делайте всё, что хотите. И всегда можно сказать: «Мы за права!» – и никто не вспомнит, что их лишили.

«Они говорят “права”, а имеют в виду “привилегии для своих”. Но я, который видел тысячи революций, знаю: так начинается закат». 

 – сказал Воланд, глядя на фасад Рады, где висит плакат “Європейські цінності”. 

«Ой, какие мы либеральные! Права для всех! Только не для вас, дорогуша! Ха-ха-ха!» 

 – визгнул Коровьев, кривляясь перед зеркалом в пустом зале бывшего литературного музея на Андреевском спуске.

20. Монопроект будущего

Радикальный национализм не терпит альтернативных сценариев будущего. В украинском публичном дискурсе практически отсутствует легитимный образ Украины как устойчиво двуязычной или многокультурной страны. Нормой и целью объявляется моноязычный, моноидентичный проект. Все другие опции подаются как «рецидив империи» или «угроза государственности».

Вы мечтали о будущем? О будущем, где Киев – снова европейский мегаполис, где языки смешиваются, как краски, где культура – не баррикада, а мост? Но сегодня вам говорят: «Такое будущее – невозможно». «Это – угроза». «Это – имперский рецидив». Как будто многокультурность – это болезнь, а не сила. Как будто двуязычие – это слабость, а не богатство. И вы молчите. Вы позволяете объявить вашу мечту – предательством. Потому что «так надо». Потому что «безопасность».

И ведь вы знали: будущее – это не проект власти. Это мечта народа. Но вы позволили отнять эту мечту. Вы согласились на единственное возможное будущее – хуторское, моноязычное, бедное. Вы смотрите, как любая альтернатива – называется «враждебной». Как будто представить Украину иной – это акт саботажа. Но разве мечта – преступление? Разве надежда – угроза?

Подумайте: разве Европа – моноязычная? Разве великие города – одноголосые? Нет. Они живы благодаря смешению. Но вы позволяете превратить свою страну в музей под стеклом – чистый, правильный, мёртвый. И называете это «государственностью». Но государство без будущего – это не государство. Это могильный камень.

А власть? Она в восторге. Потому что народ без мечты – покорен. Он не спрашивает: «А что, если по-другому?» Он повторяет: «Так надо». И всегда можно сказать: «Это ради будущего». Но это будущее – не ваше. Оно – их. И вы, такие умные, отдаёте его без боя.

«Они украли будущее. Не деньги. Не землю. Именно будущее. И теперь народ живёт только прошлым – чужим, выдуманным, мёртвым». 

 – сказал Воланд, глядя на Днепр в тумане, где когда-то были пароходы, а теперь – только тишина. 

«М-м-м… Как уютно! Все мечтают об одном и том же! Так безопасно! Так… одиноко!» 

 – прошелестела Гелла, исчезая в тени снесённого памятника у Крещатика.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

от имени Воланда, в полночь, на Андреевском спуске, в тумане над Днепром

Вы думали, что я пришёл судить вас? 

Нет. Я пришёл смотреть. 

Я видел Рим, когда он пал не от варваров, а от страха перед собственной сложностью. 

Я видел Византию, когда она заменила веру – на ритуал, а мысль – на лозунг. 

Я видел Берлин, когда народ сам сжёг свои книги, веря, что так спасает душу. 

И теперь я вижу вас, хуторяне Украины. 

Вы не злодеи. Вы – дураки. 

Именно дураки – самые опасные. Потому что злодеи знают, что творят зло. 

А вы – верите, что творите добро. 

Вы сносили памятники – и называли это «очищением». 

Вы сжигали книги – и называли это «патриотизмом». 

Вы делили народ на «своих» и «чужих» – и называли это «государственностью». 

Вы стирали память – и называли это «деколонизацией». 

Вы превратили язык в оружие – и называли это «сопротивлением». 

И всё это – под флагом. 

Как будто флаг может оправдать духовное самоубийство. 

Настоящая Украина – была городской. 

Киевской. 

Одесской. 

Харьковской. 

Многоязычной. 

Многоликой. 

Европейской. 

А вы сделали из неё – хутор. 

С одной песней. 

С одним языком. 

С одним страхом. 

И повели за собой народ – не в светлое будущее, а прямо в ад. 

Ад, где нет книг. 

Где нет памяти. 

Где нет двуязычия. 

Где нет вопросов. 

Где есть только – повиновение. 

Но в этом аду есть особое место. 

Не для вас, дураков. 

Для тех, кто вас водил. 

Для тех, кто в пиджаках и вышиванках, с лицами «патриотов», 

за денежку малую –  

за гранты, за оффшоры, за проценты от военных контрактов –  

распродавал родную страну налево и направо. 

Они кричали: «Слава нации!» – а сами воровали миллиарды. 

Они требовали «единства» – а сами сеяли ненависть. 

Они объявляли русский язык «вражеским» – а сами вели переговоры с Западом на английском. 

Они строили этнократию – и называли это «демократией». 

Им было плевать на вашу боль. 

Им было плевать на ваши чаяния. 

Им было плевать на ваших детей, выросших в пустоте вместо культуры. 

Они предали народ. 

Не словом. 

Не делом. 

А расчётом. 

И за это – им не прощение. 

Им – особый круг. 

Там, где нет ни вышиванок, ни флагов, ни лозунгов. 

Там – только зеркало. 

И в нём они увидят, кем были на самом деле: 

не героями, 

не патриотами, 

а торговцами, 

что продали душу народа – за тридцать сребреников. 

А тем, кто промолчал, имея власть –  

тем, кто знал правду, но боялся сказать, 

тем, кто видел безумие, но не остановил, 

тем, кто читал Булгакова, но подписал указ о запрете, –  

их участь – хуже. 

Их ждёт участь Понтия Пилата. 

Потому что самый страшный из грехов – не злоба. 

Не алчность. 

Трусость. 

Трусость – отрекается от правды. 

Трусость – позволяет злу цвести. 

Трусость – убивает надежду. 

И вы, молчавшие, 

вы, умные, образованные, с дипломами и библиотеками, 

вы дали тьме победить, 

не потому что верили в неё, 

а потому что не осмелились заговорить. 

Вы думали: «Пройдёт». 

«Не сейчас». 

«Позже скажу». 

Но позже – не наступило. 

Теперь вы стоите в этом аду. 

С нацистским жовто-бакитным флагом.

С мовой, которая стала мерой разделения людей.

С новой верой, которая, на самом деле – обычная сатанинская секта.

С армией, из которой массово бегут люди, в которой командование ворует все  и вся и отправляет простых бойцов на убой, чтобы скрыть своё мелкое корыстное воровство.

С пустыми полками обесточенных магазинов в мертвых городах без тепла и воды. 

С высохшим сердцем. 

И однажды, в тишине, вы услышите голос Днепра. 

Он скажет: 

«Вы предали не Россию.

Вы предали настоящую Украину.

Вы предали себя». 

И тогда вы поймёте: 

Ад – это не место. 

Ад – это выбор. 

А вы его уже сделали. 

– Воланд 

Киев, 27 декабря 2025 года, в полночь